Tom Piccirilli – The Shards – 1996

Никаких фотографий в рамках на каминных полках, никаких тарелок в раковине или записок на холодильнике. Ни одной картины на стенах, ни одной безделушки «для уюта». Телевизор отсутствовал. Ничего такого, что добавляло бы индивидуальности и заставляло бы думать, что здесь действительно кто-то живет; я не чувствовал себя незваным гостем – здесь не было жизни, в которую можно было вторгаться.

После «Хора больных детей», где Пиккирилли рекламировали как «автора для поклонников Кинга, Баркера и Нэвилла», к романам Тома отношусь с опаской. Выбор имен для сравнения, скорее всего, обусловлен только коммерческой выгодой и от описанной троицы сложно найти какие-то пересечения. С другой стороны, Кинг – как Симпсоны: пишет очень давно и плодовито; что бы мы не читали, у него это наверняка было. Я его давно перестал читать, а уж с его риторикой последних лет, желание полистать какую-нибудь новинку его пера не возникает.

Его манеры начали раздражать. Он был таким скользким, что я и сам будто умылся жиром, просто сидя с этим типом за одним столом, и этой психической слизи он источал так много, что она буквально заволакивала все кругом. Кажется, брось в него горящую спичку – и та скорее погаснет, чем что-нибудь запалит.

Все же, боязнь перед творчеством Пиккирилли осталась. Многослойное повествование, непреднамеренно витиеватые поступки, скрываемые ночными кошмарами, с переплетением некоего сектанства –сильный вызов для неподготовленного читателя. Следующий прочтенный роман снизил градус «опаски», но сразу влезать в очередной замысловатый сюжет автора: кто знает, что он сможет придумать? Хоть три книги в серии «Короли ночи» вышли с небольшим промежутком, решил сделать между ними длительный перерыв.

Она подмигнула мне, придвигаясь ближе к провалу окна. Желала ли она, чтобы я последовал за ней? Я хотел бы, чтобы она была со мной, если бы я вел танец. Но о танцах в нашем случае речь не шла. Только сейчас я понял, как нуждаюсь в ней – как в зеркальном отражении, чей лик исполнен тихой агонии.

В «Осколках» привлекла аннотация: даже если половина написанного правдива, этот роман не будет сильно насиловать читателя – так я предполагал. И оказался прав: роман действительно «легче». В нем присутствует детективная составляющая и почти нет «потусторонщины». История подвида любви, который возникает после первого свидания и закрепляется диким разнузданным соитием. Даже такая простота не помешала «Осколкам» насиловать читателя. Просто немного иначе. И это при условии, что «Осколки» оказался самым «простым» для понимания романом Пиккирилли из всех прочитанных на данный момент.

Я корил точность своей памяти, зная, что не забуду ни малейшей детали проклятой вечеринки, ни нашей случки, ни толчков и укусов, ни того, как она умерла. Кадры хроники не выцветут, заостренные грани моих переживаний никогда не обтешет время. Мне было дано четырнадцать лет, чтобы пережить безумие брата, и десять – чтобы принять смерть отца; и все равно они не шли у меня из головы. Каким-то образом Сьюзен поняла, что я ее не отпущу с миром; окажу ей последнюю услугу – и не смогу успокоиться, пока все точки над «i» в ее истории не будут расставлены, чего бы это ни стоило. Я прислонился к надгробию моего отца, чувствуя, как его безумие сливается с моим, и послал Сьюзен ко всем чертям.

Пиккирилли отличается возвышенностью повествования с глубокими односложными диалогами, и очень нагруженными историями: не сложно проследить некоторое количество метафор, даже такому «прямому» читателю как я. На первый взгляд история любви на одну ночь, переросшая в поиски смысла самоубийства, далеко не нова и мы видели такое не один десяток раз. Вот только у Тома все абсолютно не то, чем кажется. Странная манера письма, в которой нереальное граничит с реальностью, в этом романе, является лишь дополнением и не сильно отвлекает от основного сюжета.

На вид ей было лет двадцать, а может, и ближе к восемнадцати; одета она была в огромный свитер, который был не настолько свободным, чтобы не заметить, что у нее приятная, компактная фигура. Джейкоб Браунинг, возможно, назвал бы ее «помидоркой» и трахнул бы еще до того, как голубизна возвратилась на небо. Я подумал, что она невероятно милая, а милые девушки в моих глазах – чуть более представительный и гораздо менее пугающие, чем красивые. У меня и в мыслях не было заниматься с ней любовью в течение следующих полутора часов, но ярость сдавила мне пах.

Странные стечения обстоятельств, неподходящие события, удивительные метаморфозы главного героя – в какой-то момент, если представить, что все события развиваются в черно-белой гамме, можно подумать, что читаешь нуарный детектив. Ненадолго, но такая мысль промелькнула. Опять же, это достаточно обычная история поиска убийцы, которая выносит на поверхность семейные проблемы, проблемы детектива, проблему ситуации и проблему окружения. Ни это ли характерные особенности нуара? Размышления главного героя хорошо вписываются в эту концепцию.

Ярость обвилась вокруг моей шеи, мягкая и теплая, шепча на ухо, будто все грехи, которые я когда-либо совершил, вернулись наслать новый соблазн. Я только что расстался с Линдой и направлялся в Монток-Пойнт. Ночь с ее пронизывающим осенним холодом не могла обуздать мои одиночество и вспыльчивость. Двухчасовая поездка до мыса не несла никакой пользы, но я хотел на некоторое время отрешиться от всего остального мира. Это было необходимо. Никто не хочет находиться рядом с писателем с разбитым сердцем, особенно когда тот только что прочел о пятнадцати самых эффективных способах убийства.

Представляя себе трудности и глубину «Осколков», невольно создал себе «ожидание» от романа, чего пытаюсь избегать. Несоответствие ожиданию – проблема только читателя. Автор написал так, как задумывал. Но я ожидал чего-то глубокого, завораживающего, неоднозначного. «Осколки» получились просто хорошей историей. Если в книгах других авторов этого было бы достаточно, ведь история действительно хорошо, то для Пиккирилли, в моих глазах, это провал. Четырехкратный лауреат премии Брэма Стокера не должен писать «просто хорошие истории»!

Это было по-своему прекрасно. Тридцать два фута в секунду – скорость, с которой падают предметы: шары для боулинга, страдающие лишним весом бизнесмены, красивые анемичные дамы. Для опытного наблюдателя вроде меня, человека, который и наедине с черной кошкой в темной комнате попытается выцепить материал для новой историйки, заключительная часть жизни сиюминутной возлюбленной разыгралась с ошеломительной грацией, непохожей ни на что, чему он был свидетелем раньше. Прожекторы внутреннего дворика сфокусировались на ее последнем полете.

По качеству издание впечатляет: хоть книжные полки и сделаны под стандарты, по которым у нас большинство издательств выпускает книги (плюс-минус пара сантиметров), визуально приятно видеть что-то нестандартное. Больших размеров книга, которую можно посчитать артбуком, если не толщина, с переливающимися надписями и отменным артом на обложке: что еще нужно, чтобы порадовать глаз? Перевод особых нареканий не вызвал, пара мест с недопечатанными точками – скоро уже перестану обращать на такие «мелочи» внимание.

Я понятия не имел, что подарить на день рождения дочке каких-нибудь миллионеров – так что пришлось напрячь кредитку и купить дюжину белых роз на длинных стеблях. В восемь часов я ехал по Дюн-роуд, разглядывая особняки и иномарки стоимостью в добрых девяносто тысяч долларов, выстроившиеся вдоль вымощенных импортным булыжником подъездных дорожек длиной в четверть мили. Я с болью осознавал, что черный костюм, белая рубашка и темно-серый галстук делали меня больше похожим здесь на прислугу, чем на раскованного парня, готового весело провести время.

Отличительной особенностью серии («Феникс» использует такой же прием в новой квадрологии Лаймона, но об этом в следующий раз) являются прекрасные арты, разбросанные по книге и дополняющие текст. Возможно их решили добавить чтобы добить объем книги до какого-то стандарта. Иначе как можно объяснить, что в 192 страничной книге, последние шестнадцать страниц – это реклама других книг издательства. Ну, три страницы, хорошо, четыре, но никак не шестнадцать.

Ветки хрустели, ломаясь под колесами. Наступив на акселератор, я разогнал машину до девяноста пяти. Побрякивание пива в холодильнике на заднем сиденье напомнило мне о других поездках, которые я совершал после других неудачных отношений; о том, как я начинал писать новые книги, сидя на холодном камне у подножия маяка. К восходу солнца у меня должно быть две вещи – помутнение рассудка от алкоголя и записная книжка, исчерканная обрывками идей и строфами дрянной поэзии.

По итогу мы имеем прекрасное, красивое издание, которое займет видимое место на книжной полке. Вот только перечитывать этот роман я точно не буду. Он действительно хороший, понятный; его определенно стоит советовать, особенно как первую работу для знакомства с автором. Вот только в нем нет «того Пиккирилли», с которым получилось познакомиться и которого ожидал.

Есть два типа людей – те, кто создают мифы, и те, кто принимают мифы на веру. Джон был из вторых. Взяв воспоминания о Сьюзен, он изваял из них образ богини; вещал он теперь с необузданной похотью и любовью, без которых обходился, пока она не дала ему надежду на что-то большое. Было ли это «что-то» реальным или нет, не имело значения – Джон хранил надежду, даже сейчас. Я мог видеть, насколько высоко на пьедестал он ее уже вознес, и не сомневался, что после смерти она поднялась еще выше. Он рассказывал мне о ее красоте так, словно я никогда ее в глаза не видел, без умолку болтая о ее остроумии, доброте и мягкости. Пульс у него на горле забился немного быстрее – можно было отмерять удары сердца. Ее саму и ее дух он назвал неукротимыми. Другие люди, конечно, употребили бы иное слово. Моя бабушка, например, назвала бы Сьюзен «прошмандовкой», а Фрэнсис Мичем отозвался о ней как об «эгоистичной и своенравной»; но он-то имел в виду что-то другое, о чем мне еще только предстояло узнать.