Jack Ketchum – Off Season/Offspring – 1980/1989

- Да в дурке краше экземпляры лежат. Дикая рожа, нецивилизованная. И я клянусь вам, шеф, что этот сукин сын был одет во что-то сшитое из енотовых шкур. На них на всех были какие-то шкуры – медвежьи, оленьи, да какие угодно. Помню, один парнишка был в комбинезоне, вроде как у работяг – так и он ему велик был. В жизни не видал такой шпаны. И видеть впредь не хочу, это я гарантирую. Как лыбился тот дикарь, что собаку топить нес – по-взрослому этак, и люто, как волк… Ну, потом показались те бабы…

Имя Джека Кетчама хорошо известно в американской хоррор-литературе. Его знают как бескомпромиссного автора, чьи герои будут испытывать на себе звериную жестокость, жестокость и ничего кроме жестокости. Никакой жалости от некоего «зла» того или иного романа вы не найдете, а ситуации, вполне обыденные для американской глубинки перевернут ваше представление о жизни вне бетонных джунглей. В новом издании серии «Вселенная Стивена Кинга» книгу издали с двумя его повестями: «Мертвый сезон» и «Мертвая река».

Им-то было прекрасно известно, что она беззащитна. Они просто с ней играли. Все, что она могла сделать, - бежать и надеяться, что когда-нибудь преследователи вымотаются. Поблизости – ни одного жилья; если она умрет – то всеми покинутая. Один из бегунов вдруг затявкал, словно собака, позади нее – и тогда она почувствовала, как что-то ударило ее по ногам. Боль была острой и сильной, и это чуть не заставило ее упасть. Но она не собиралась падать. Они были повсюду вокруг нее – как такое возможно? Женщина почувствовала, как ее желудок сжался в тугой комок, а сама она вот-вот сдастся под натиском паники.

«Мертвый сезон» - первая печатная работа Кетчама. Она стала настоящим явлением для своего времени и «прославила» автора (ведь позже он издаст еще с пару десятков романов) среди любителей ужасов и противников подобной литературы. Хоть и был знаком с другими работами автора, интересно увидеть ту первую, с которой пошло его желание давать волю деревенщинам выпускать свою звериную сущность наружу. История «Мертвого сезона» очень камерная: люди в глубинке решили собраться, отдохнуть, но наткнулись на группу каннибалов, живущих в лесах штата Мэн. Как говорится: «И вот что с ними стало».

Внезапно Ника запоздало поразил абсурд ситуации. Мардж – как друг и, возможно, как женщина, – и вот она стоит перед ним, бледная и обнаженная; позади нее – Лора, а справа на кровати – восходящая звезда американского кинематографа с пробитой головой и споротой шеей. Снаружи, у холма, – сборище каких-то полоумных, мучающих или уже убивших Карлу, его самую крепкую любовь на протяжении всех этих лет. И вот он сам – ломает двери, кипятит воду и масло, печется о собственной сохранности. Каких-то полчаса назад он мирно спал – или, по крайней мере, пытался уснуть – в маленьком уютном домике среди заповедных лесов штата Мэн. С постели его подняли звон бьющегося стекла и человеческие вопли – и вот теперь они с Дэном баррикадируются, ко всем чертям. Все это пронеслось у него в голове примерно за четверть секунды, когда он подтащил дверь к тому большому кухонному окну над раковиной – испытывая при этом глубокое чувство абсурда и печали. И вместе со всем этим – мысль о смерти, насильственной смерти. Его собственной.

Надежда на хоть какое-то спасение персонажей, зная Кетчама, может даже не появляться. В истории нет ни намека на уютный хоррор: только страх, мерзость, нарастающее чувство необоснованной опасности и много кровавых подробностей. Все то, что сделало Кетчама «именем» можно видеть в его первой пробе пера. Никто из героев не защищен, опасность и расправа может настичь (и поверьте, настигнет) кого угодно и где угодно.

Одного взгляда хватало, чтобы понять – они друг другу братья; обе физиономии так и просили кирпича. Как и местные дома и посадки, эти двое тоже казались недоразвитыми, дефективными, будто века социальной инертности иссушили и выхолостили породившее их семя. Что-то подобное она подмечала и у других местных по пути – взять ту же толстуху из универмага. Глаза, привычные к разнообразию на улицах большого города, натурально мозолила однотипность облика всех этих людей, и от этого становилось тревожно. От людей в такой изолированной глуши попросту не всегда знаешь, чего ожидать.

Линии героев, которые должны вызывать сочувствие и сопереживание, тех самых, которых всех душой хочется спасти, перемалываются в мясорубке кровавых литературных оборотов Кетчама. Здесь вы не увидите битву, в которой можно победить. Звериная ярость всегда будет преобладать над гуманизмом – частый мотив книг Кетчама. К этому стоит привыкнуть: здесь не получится угадать как закончится история и кто из персонажей в конце останется хотя бы с половиной работающих и прикрепленных к телу конечностей.

В тот момент Ник увидел, как другой мальчик рядом с ним поднял нож. Револьвер рявкнул в его руке, голова девочки внезапно исчезла, а по глазам хлестнул мини-фонтан из крови, ошметков мозга и фрагментов костей.

В книгах Кетчама невозможно указать на конкретное «зло»: на страницах разворачивается такое огромное количество бессмысленной жестокости, жестокости ради жестокости, страданий как осмысленных, так и бессмысленных, что читатель видит происходящее как одно большое «метазло». Если в других романах можно выделить подвиды, то у Кетчама проще считать все одним большим куском крови, боли и жестокости, который пульсирует до последних страниц: ведь финал – не всегда окончание.

Лора увидела, как мужчина приближается к ним, и придвинулась ближе к ней. Мардж обняла ее за талию и снова немного удивилась, обнаружив, насколько сильным и подтянутым было ее тело, вопреки всей кажущейся расплывчатости и мягкости. «Нордический тип, - подумала она, - крупная кость». Такую кость да долго грызть… Мардж одернула себя. Не хватало еще в цинизм удариться. Если до костей и дойдет, то глодать их будут обеих, без всяких скидок на телосложение.

Его зло носит «обыденное» явление: нет глубоких раздумий и цепочек событий «почему он стал таким, какие психологические проблемы у него были». Его зло, как и ужас, работают на уровне сплаттерпанковских потребностей читателя: тут нет эстетики потаенного ужаса, так полюбившегося в последнее время. Мы имеем только неожиданные приступы альтернативной эстетики ради убедительности зла, как природного, эволюционного явления.

Уиллису не раз доводилось видеть трупы, ведь на окружной дороге аварии случались сплошь и рядом, в хорошем таком ассортименте: кого расплющили протекторами в кашу, кто с управлением не справился, слетел с дороги и сгорел в занявшейся колымаге заживо. Что уж там, довелось разок повидать парня из иногородних, на чью машину тяжеленное дерево с обочины рухнуло – голова у бедняги после такого стала напоминать морду акулы-молота. И все же даже самый поверхностный осмотр этого места показался чем-то сродни экскурсии в ад. Взять хотя бы тот обугленный кошмар над костром, выпотрошенный и смердящий. Или парень, чьи потроха были разбросаны по травке, будто с ними игрались. Еще один парень нашелся в доме – с дыркой в голове и вскрытой шеей. Чьи-то оторванные пальцы усеяли пол в прихожей. Как будто этой всей радости было мало, сыскались тут и детские трупы, причем два из трех – обезглавленные. И если одна голова нашлась-таки неподалеку от тела, вторую, похоже, разнесла в мелкие брызги крупнокалиберная пуля.

Интересным бонусом к первой повести книги является послесловие автора, которое он писал для какого-то переиздания. Первый печатный тираж был сильно урезан (как по количеству жестокости, так и по логике повествования), поэтому интересно прочитать работу в том виде, как задумывал ее автор. Ну и комментарии достаточно занимательные.

Было семь утра, но Питерс все равно не отказался бы выпить. Время, известное дело, течет быстро, а бухло – еще быстрее, и оба, вот ведь незадача, порядочно сокращают добрым людям отмеренный по жизни срок.

Если первая повесть книги показала задорного, молодого Кетчама, который только входит в жанр и ему есть что сказать, то вторая – «Мертвая река» - показалась больше потчеванием на лаврах. Это прямое продолжение первой повести, написанное автором менее чем через десять лет, что ставит перед читателем вопрос «а зачем?».

Судя по всему, у него что-то не в порядке с сердцем и речь шла о его пересадке. Он видел, как девушка-хирург медленно протянула руки и достала его все еще трепещущее сердце из груди…

Те же каннибалы, только другие, тот же домик, только немного другой, тот же лес, только в другом месте: те же проблемы. Персонажи отличаются от прошлых, но они все такое же пушечное мясо и двигатель сюжета до момента, пока кто-то не найдет огнестрельное оружие. Жестокость уже не бьет молотком по лицу, эмоциональный накал угасает, неожиданностей прошлой повести читатель не увидит. Как минимум, потому что повести читаешь подряд, но ощущение вторичности, переписывания самого себя автором не покинет всю вторую историю.

Две статьи она все же прочла – они оказались настолько чудного содержания, что, вопреки неприязни Мардж к подобной тематике, привлекли ее внимание. В одной писали о том, как пьяный сорокапятилетний рабочий из Парамуса после очередной ссоры с женой вздумал заживо сжечь ее. Для этого он со стаканом в руке вбежал в гараж, налил в него керосина, вернулся в дом, выплеснул горючее на супругу – но, как сообщил представитель полиции, оказался настолько пьян, что не смог даже зажечь спичку. В другой сообщалось о том, как житель Вирджинии повесил щенка корги на заднем дворе дома за то, что тот его якобы «не слушался». Мардж с мрачным изумлением прочитала обе заметки, в очередной раз поймав себя на мысли о том, что, поистине, нет пределов человеческой жестокости.

Да, у Кетчама все истории примерно об одном, но, когда между ними есть перерыв, они воспринимаются иначе. На фоне «Мертвого сезона» «Мертвая река» выглядит как отличное помотивное произведение, в котором некий молодой автор показывает как он умеет копировать авторский почерк Кетчама. Оба произведения написаны в одной манере и можно проследить эволюцию Кетчама в плане письма, но только пока не касаемся сюжета истории.

Он долго смотрел через кухонное окно. Она сидела за столом спиной к нему, перед ней лежала открытая книга. Она почти не двигалась, но ему все равно нравилось наблюдать, зная, что в темноте она не сможет заподозрить его присутствие. Он был терпелив. Ему нравилось смотреть, как она ерзает в кресле. Как двигаются ее бедра. Он уже почти мог сказать, когда она была готова перевернуть страницу. Ему нравилось, когда она снимала полотенце с головы и трясла длинными влажными волосами. Она была хорошенькой. Как бы ему хотелось издать какой-нибудь звук, испугать ее, заставить подпрыгнуть. Но нет, не стоит. Его широкая рука скользнула по рукоятке топора и снова поднялась вверх.

Количество продолжающегося ужаса, что в «Сезоне», что в «Реке» не даст читателю передохнуть – за это мы и любим Кетчама. Только «Сезон» читался бодро и неожиданно, а вот «Река» уже попахивает не обилием крови, а вторичнопереработанными конечностями, смотреть на которые все еще страшно, но так как тебе только что их кидали в лицо, до мурашек не проберет. Кетчама точно не будешь никому рекомендовать – это тот автор, которого лучше читать в уединенном месте, не показывая впечатлительным читателям. В его романах нет выигрышных мест, нет жалости и нет понятия морали. Романы Кетчама – жуткие книги, которые невозможно взять нахрапом: к их чтению лучше подготовиться.

Она вспомнила тело Джима, распростертое рядом с ней, жар его яркой крови, точный угол наклона его головы, когда он падал. Ее ужаснуло осознание того, что она не заботится о нем, что ее волнует только то, что происходит с ней сейчас: «Я жива, я не умру, как умер он, я видела его смерть, но своей не допущу». Да, погибать вот так очень не хотелось. Так что она будет бороться с этой чернотой, давящей на мозг, склоняющей к отрешенности и забытью.

Качество и количество изданий серии «Вселенная Стивена Кинга» совсем скатились к 25 году, но в 24 было еще очень ничего: бумага хоть и коричневатая, на гладенькая, приятная наощупь, из-за чего книга визуально стала чуть меньше, но более тяжелая. Перевод Григория Шокина как никакой другой отменно передает атмосферу глубинки за счет простейших (иногда странных и неожиданных) подбора слов. Как Лавкрафт мне нравится в его переводе чуть больше, чем другие, так и Кетчам читается лучше и живее. В предложениях, правда, иногда встречаются отсутствующие точки (и не только в концах абзацев), а также межстрочный интервал скачет от страницы к странице.

У подножия лестницы Лора стояла, моргая и глядя на предмет, выкатившийся прямо к ее ногам. Со стороны он мог показаться ее собственным зеркальным отражением: широко раскрытый рот, округлившиеся глаза, безвольно провисшие губы в слюне и крови. Присев рядом с этим явлением, она осторожно протянула руку к глазам отсеченной головы – сама не понимая, что делает, растопырила пальцы «козой» и опустила веки. Когда их зрительный контакт прервался, Лора почувствовала, что и сама теперь может отгородиться от всего мира при помощи пары тонких кожаных мембран. Она сидела у подножия лестницы, рядом с отсеченной головой, закрыв глаза – и, хоть и не видела скользящих мимо нее незнакомцев, каких-то живых существ, похожих на людей, но не вполне ими являющихся, могла живо их себе вообразить.

Созданный мир одинокого дома в глубине леса в штате Мэн – отличный пример литературы Кетчама. Эта книга – идеальный повод познакомиться с его творчеством. Тут нет долгих раздумий, в эмоциональные линии не успеваешь вникнуть. На читателя выливают ведро грязи и говорят «читай и барахтайся». Такой подход может понравиться, а может отпугнуть. Если вам не понравится первая повесть, больше никогда не беритесь за Кетчама – ничего нового или «другого» вы в ней не найдете, а лишний раз бороться с собой не стоит.

А еще она носила женские груди – кожа была туго обмотана вокруг тела Девочки и завязана на спине чуть выше талии. Груди эти достались им еще много лет назад – темно-желтого цвета, они давно уже потрескались во множестве мест, особенно на левом соске, где кожа протерлась почти насквозь. Но своей груди у Девочки еще не было, и поэтому она носила эти с нескрываемой гордостью.